РИЖСКИЙ КУДЕСНИК. Михаилу Талю – 90!

О Михаиле Тале принято говорить прежде всего как о чемпионе мира, но если внимательно посмотреть на его удивительную жизнь, становится ясно, что его по большому счету не интересовали ни титулы, ни победы, ни слава. Ему просто это нравилось. Нравилось играть в шахматы и получать от этого удовольствие… Как получает удовольствие всякий, кто разыгрывает его искрометные партии.
Таль жил и творил ради таких моментов. Ради ощущения «прыжка в бездну», от простого осознания, что никто, кроме него, не решился на это, а он – смог!
Для кого-то из его коллег шахматы были наукой, поиском истины, спортом или просто способом пробиться в люди, заработать себе на жизнь, но… для Таля они всегда были способом поймать озарение, запечатлеть красоту и ослепить ею всех вокруг. Победы и поражения, сами по себе, были ему не так уж интересны – он не «делал карьеры», не играл на результат и уж точно никогда не «завоёвывал трон». Миша не отказывался от успеха и был не прочь купаться в людском обожании, но это было совсем неважно. Он просто жил игрой, шахматы до краев наполняли его ощущением чуда – и ему хотелось тут же поделиться им со всем вокруг.

Именно поэтому, когда говорят о «Рижском волшебнике», сухая статистика его выступлений и компьютерный анализ партий бессильно отступают на второй план: Таль был совершенно иррационален, выбивался из любых канонов и норм. Его можно было только любить или, как Ботвинник, лишь пожимать плечами.

В случае Таля дух с самого рождения брал верх над материей! Когда маленький Миша появился на свет, на правой руке у него не хватало двух пальцев – семейное предание гласило, что его мать на седьмом месяце пережила сильный шок, увидев огромную крысу. В шесть месяцев он перенес тяжелую форму менингита: врачи в один голос говорили, что шансов у него нет, но он выжил – только для того, чтобы вскоре о нем заговорили как о гении. В три года мальчик научился читать, в пять перемножал в уме трехзначные числа, а в школу пошёл сразу в третий класс. В ту пору он еще не помышлял о шахматах, они пришли к нему гораздо позже, в школе, когда ему было около десяти. Но уже в двенадцать он стал известен в Риге, хотя в чем-чем, а недостатка в сильных игроках столица Латвии никогда не испытывала.
Уже вскоре талантливого мальчика стал опекать Александр Кобленц, не только сильный мастер старой, досоветской закваски, но еще и литератор, дамский угодник и острослов. Атака, яркие жертвы, напор и абсолютное бесстрашие вскоре стали «визитной карточкой» Таля. Не важно, что многие из его комбинаций тут же опровергались, но это уже не имело значения – «фраер» уходил зализывать раны, ну а победитель принимал новую порцию восторженных возгласов зрителей.

Удивительно, но в такой «кафейной» манере Таль торил себе дорогу наверх в те самые 1950-е годы, когда Ботвинник со Смысловым, казалось, заставили весь мир уважать только «правильные» шахматы, где все рассчитано и предопределено, где нет места случайности… Но ему такие шахматы были ненавистны – и он чуть ли не назло устраивал комбинационные представления за доской, заставляя негодовать авторитетов. Да как можно так играть – и выигрывать?! «За что вы пожертвовали пешку?!» – спросил его во время одной партии чемпион мира Ботвинник. – «Да она мне просто мешала!» – бросил ему с вызовом будущий претендент.

И ведь это работало! Конечно, время от времени Таля ловили, и он проигрывал одну-другую партию, но выигрывал-то больше, гораздо больше. И чем дальше, тем у более сильных соперников. В 19 лет он пробился в высшее шахматное общество, а в 20 стал самым юным чемпионом в истории СССР, обойдя в гонке за титул 1957 года таких звезд шахмат, как Бронштейн, Керес, Петросян, Корчной, Спасский, Холмов, Болеславский и Толуш… А через год еще более неожиданно, ведь все про него уже всё знали и вовсю готовились, повторил свой успех – причем в родной Риге – после чего двукратного чемпиона на руках вынесли из зала.

Этот успех стал спусковым крючком к дальнейшим победам. Таля в ту пору было просто не остановить: он уничтожал всех чудовищным напором, невероятной верой в успех. Он стал самым молодым гроссмейстером мира и пробился в межзональный турнир, ожидаемо занял первое место и там, оставив позади не только западных звезд, но и всех советских участников. Стал уже претендентом и выиграл в остром соперничестве с Кересом право «бросить перчатку» чемпиону мира.

Интересно, что до начала матча с Ботвинником в 1960 году два Михаила ни разу не играли друг с другом… Таль исправил это недоразумение, с блеском победив в первой же их партии, выполнив обещание, данное им на закрытии турнира претендентов в Загребе: «В первой партии с чемпионом мира я сыграю 1.e2-e4!» Затем были четыре ничьи, а следом – невероятная 6-я партия, после которой стало очевидным, что шахматный мир вот-вот получит нового короля. Это была не просто победа духа над материей, но живое воплощение веры на доске: да кому какое дело, когда Миша внезапной жертвой заставлял ошибаться очередного пацера, но когда он ставит под бой коня без прямой выгоды самому Ботвиннику и тот проигрывает, не сумев справиться с эмоциями и напором – совсем другое дело. В это мгновенье мир перевернулся!

На шахматной сцене тогда столкнулись не просто два гроссмейстера, а две несовместимые философии. Адепт выверенной, позиционной, «инженерной» игры и человек, который действовал исключительно на инстинктах, разрушитель канонов и «повелитель хаоса». Дело было даже не в скорости мышления и не в способности Таля просчитать абсолютно все, а в том, что он верил в такую игру. И… верил в себя. И у него все получилось. Ботвинник не был бы Ботвинником, если бы не дал бой, но его упорства не хватило больше, чем на две подряд победы, после чего Таль собрался и спокойно довел матч до победы. 7 мая 1960 года Михаил был объявлен восьмым чемпионом мира, ему было 23 года.

«Солнцем полна голова!» – сказал он в первом интервью в новом статусе, повторив популярную фразу Ива Монтана…

Да он и чувствовал себя как тот французский шансонье, который сделал то, чего от него не ожидал мир. Хотя – нет, совсем наоборот. Шахматный мир как раз ждал, верил, надеялся, что кто-нибудь разобьет это засилье чрезвычайной серьезности. То, что не получилось в 1951-м у Бронштейна, совершил Таль. Это был глоток свежего воздуха, шанс на перерождение, открытие горизонтов и слом шаблонов.
Увы, эта «оттепель» длилась недолго. На троне новый чемпион просидел меньше всех в истории шахмат – 370 дней, пригвожденный обязательством матча-реванша и очередным почечным приступом. Таль просил о переносе матча, но Ботвинник не поверил «справкам» рижских врачей, потребовал освидетельствования в Москве и задел гордость Михаила. «Обыграю его и так!» – бросил он сопернику.

Но не обыграл. Реальность оказалась слишком жестокой. Ботвинник в домашней лаборатории не только смог разложить его по полочкам, но и спровоцировать Таля на излишнюю агрессию в момент, когда у него просто не оставалось сил… Сыграла свою роль и эмоциональность чемпиона, желание обязательно ответить ударом на удар; он просто не умел сидеть в окопе, шел в штыковую против пулемета, и раз за разом огребал по полной. О его физическом состоянии говорил простой факт: если в первом матче Ботвинник смог выиграть дважды, во втором – 10 раз!

Потеря титула не стала для Таля трагедией, не сломала его. В последующие годы он с иронией, слыша про очередного молодого таланта, с издевкой добавлял: «Да я в его годы уже был экс-чемпионом мира!» Но, конечно, смена статуса не могла его не задевать. Если до матча-реванша на него смотрели как на полубога, после – чуть ли не как на «сбитого летчика», который вряд ли когда-нибудь поднимется на ту же высоту. Ботвинник показал, как с ним бороться, причем не только за доской… Тем более что больные почки продолжали разрушать его карьеру. Из-за них он снялся посередине турнира претендентов 1962 года, пропустив на прием к чемпиону мира Петросяна. Они же сыграли роковую роль в его финальном матче претендентов со Спасским в 1965-м. Как только Миша приближался к повторению пройденного, в его судьбе каждый раз происходило что-то, напрямую от него не зависящее, но не позволявшее подняться на прежнюю высоту. Такое чувство, будто он до дна выбрал свой лимит удачи, без которого никакая гениальность уже не поможет.

Он начал меняться. Из чистого разрушителя, из «демона» с горящим взглядом он стал превращаться в универсального бойца, в шахматиста, который умел за доской буквально всё… Перешагнув через 30-летний рубеж, начал осваивать позиционную игру, научился быть солидным и терпеливым, стратегически безупречным, делать за доской то, что делало большинство гроссмейстеров. Таль начала 1970-х – это игрок, у которого буквально не было слабых мест, с октября 1973-го по октябрь 1974-го у него случилась невероятная серия из 95 партий без поражений – что-то, что трудно было себе даже представить десятилетием раньше. Но особенно результативной в плане перевоплощения стала для него работа с молодым Карповым в конце 1970-х – с игроком, который буквально воплощал в себе абсолютный практицизм, то, чего у Таля не было и в помине. После этого он снова пребывал на вершине.

Но за все надо платить – и в этом «новом Тале» уже не было той ослепительной, ни с чем не сравнимой пробивной мощи, которая заставляла соперников трепетать от одной мысли, что сядут против него за доску… Безусловно, он стал сильнее как шахматист – и слабее как явление; приобрел универсальность, но потерял ту искру, которая, собственно, и делала его тем самым. Хотя уничтожить тягу к авантюрам, к риску в Михаиле было попросту невозможно. Никуда не делось ни его абсолютное бесстрашие, ни чувство прекрасного. Таль просто не мог «фальшивить».

Увы, возраст, болезни, неустроенная личная жизнь не дали ему шанса вернуться по-настоящему… Сорокалетний экс-чемпион все еще представлял угрозу каждому, кто оказывался напротив него за доской, но победить время не сумел. Если в 1979-м шахматный мир вовсю обсуждал будущий матч Карпов – Таль, то уже через пару лет об этом не было и речи. Пришли новые герои, и Михаил Нехемьевич рядом с ними был не более чем ярким романтическим воспоминанием о былом.

Впрочем, без чудес не обходилось. Так, в 1988 году он, несмотря на присутствие двух «К», неожиданно для всех стал первым чемпионом мира по блицу! Говорят, что между партиями легендарный рижанин пропускал стаканчик-другой виски, но… всё равно сохранял предельную концентрацию и оставлял позади фаворитов – едва ли такое можно представить себе в наши дни. Но блиц без «допинга» был для Таля что еда без соли. О его фанатичной увлеченности блицем ходили легенды.

В поисках партнера по пятиминутке Таль мог запросто сесть за доску с простым любителем, правда быстро терял интерес к игре, не встречая конкуренции. Он был абсолютным королем московских и ленинградских блицтурниров «Вечерки», где на глазах у сотен любителей выносил всех подряд и каждый год пополнял коллекцию призовых самоваров. Как когда-то великий Капабланка, он давал мастерам минуту против пяти – и выигрывал большинство партий… Ведь здесь не надо было никому ничего доказывать, это был чистый адреналин, который тек по его венам.
Его бескорыстие и преданность игре были поистине безграничными: он запросто мог всю ночь напролет анализировать позицию с перворазрядником где-нибудь в провинциальном клубе или резаться в блиц накануне решающей партии. И не ради рейтинга или тренировки, а просто потому, что сама игра доставляла ему ни с чем не сравнимое удовольствие… Он, как пел в знаменитой балладе Высоцкий, любил преферанс, очко и на бильярде, хотя был чистым любителем во всем, кроме шахмат, и был в них азартен донельзя, бесстрашен и невероятно изобретателен.

Талю не требовалось притворяться, он был таким от рождения. Такими же яркими и искренними были его отношения с людьми. Он не умел обижаться, не помнил зла, поражая всех своей щедростью и бескорыстием… Деньги никогда не были для него целью, не были даже средством к достижению результатов, – и он относился к ним так же безразлично, как ко всему остальному, что влияло на его страсть.

Его юмор был таким же ослепительным и неожиданным, как и его шахматы. Для того чтобы рождать остроумные репризы и отражать острые вопросы, ему даже не приходилось ничего выдумывать. Они просто жили в нем – как и сногсшибательные комбинации. Стоило как-то спросить у Таля, жившего на обезболивающих уколах, не морфинист ли он, как тот мгновенно выдал: «Что вы, какой я морфинист, да я – настоящий чигоринец!» А в Варшаве он как-то разыграл целый спектакль с графом Плятером: пришёл в черных очках, сначала проиграл несколько партий, заманивая его в бой, а затем, когда ставки выросли – разгромил его, заставив раскошелиться на довольно приличную сумму, которую его веселая шахматная компания сразу же спустила, уничтожив едва ли не весь запас спиртного в ресторане. Однажды, купаясь в море в Сочи, он начал тонуть, и спасшие его не поверили своим глазам: «Смотрите, и правда Таль!» Он успел пошутить даже о том, как умирает.

Вокруг него всегда и везде царила атмосфера радушия и доброжелательности – его обаяние и юмор подкупали всех, кто был с ним знаком или хотя бы раз общался с ним пять минут. Да он влюблял в себя всех вокруг – не только женщин.
Такой же бурной и непредсказуемой, как его игра, оказалась и его личная жизнь. Только официально Таль был трижды женат, а о его «донжуанском списке» была в курсе только его мама. Первой женой Миши стала 19-летняя певица и танцовщица Салли Ландау, которая подарила ему сына Георгия. Второй – его грузинская муза, в браке с которой он провел всего несколько дней. Третьей и последней – рижанка Геля, которая работала обычной машинисткой в бюро и с которой у него была дочь Жанна. В разные годы рядом с чемпионом были солистка ансамбля «Берёзка», пианистка и звезда советского кино Лариса Соболевская или циркачка-акробатка, которую Миша однажды едва не утопил, пытаясь перегнать ее в море…

Салли вспоминала, что Таль не был однолюбом, что их брак был обречен, но они до конца оставались близки. Лариса рассказала, что из-за непереносимых болей в почках Таль почти впал в зависимость, что стало катастрофой всей её жизни. И все же даже на краю бездны он всегда оставался собой – человеком, который не умел ни при каких обстоятельствах жалеть себя и не хотел, чтобы жалели его.

Самым ярким доказательством того, что шахматы были для восьмого чемпиона мира не просто частью жизни, а ее настоящим стержнем, стал его последний побег – фактически от смерти. В мае 1992 года Таль тихо угасал в московской больнице, врачи безрезультатно боролись за то, чтобы продлить ему жизнь, но у него на уме было совершенно другое. Хотя бы раз еще сесть за доску! 28 мая он без их ведома в больничном халате и тапочках улизнул из реанимации – и появился на Московском блицтурнире. Причем, не в зрительном зале, а его участником. Бледный, истощенный, одна кожа да кости, 55-летний Таль сел за доску против действующего чемпиона мира, находившегося в расцвете сил – и как в свои лучшие годы, устроил хаос. В какой-то момент предложил жертву ферзя, а потом… в суматохе срубил ему флаг. Он не пришел к финишу первым, но эта партия стала его настоящей лебединой песней.

Через месяц Михаил Таль скончался в московской больнице, и его похоронили в любимой Риге, на еврейском кладбище Шмерли – в городе, который он никогда не переставал любить. Тот побег не был жестом отчаяния или капризом умирающего; это была квинтэссенция всей его натуры, он просто не мог поступить иначе, потому что шахматы были не частью, а настоящим смыслом его жизни, последним и самым сильным аргументом в споре. Его имя будет жить, пока есть шахматы.