Михаил КРЮКОВ: «Отношение было просто фантастическим!»

Когда за плечами уже 70 лет, на многие вещи смотришь по-другому. То, что было раньше, кажется лучше: мол, солнце светило ярче, трава была зеленей, а девушки – краше… Но у Михаила Витальевича Крюкова другие критерии оценки времени. Это человек, который умеет смотреть на вещи непредвзято, видеть и сравнивать.

Сперва он, как многие еще в детстве «обожженный» шахматами, смотрел на них с преувеличенным восторгом, но в силу природной критичности ума и профессии, в которой надо принимать трудные, но справедливые решения, позволили ему развить в себе холодную объективность, смотреть со стороны, быть над схваткой. Конечно, кое-где Крюков нет-нет да ударяется в ностальгию, но… очень быстро берет себя в руки, – и беспристрастно расставляет акценты между прошлым и настоящим.
Какими были шахматы в СССР, чем они жили, за счет чего держались, насколько тяжело дышать было в ту пору? Какое место в иерархии они занимали и почему все так внезапно развалилось?! Буквально – не стало СССР, не стало и шахмат.

– Я бы не стал проводить такую параллель: мол, как только исчез СССР – тут же исчезли и шахматы. Это был естественный процесс. Страну откровенно трясло. Еще в конце 1980-х все стало потихоньку разваливаться, останавливаться. Ведь за счет чего хорошо жили шахматы? За ними был колоссальный административный ресурс! Это была система, которую выстраивали годами, если не десятилетиями, у которой были всем хорошо понятные механизмы. И вдруг всё одновременно встало.

– Шахматы перестали быть нужными государству?
– Совершенно верно. Они перестали выполнять свою основную функцию – быть «витриной». Да и не до того было, людям есть было нечего, а тут какие-то шахматы. Смотреть за этим было больно, особенно зная, сколько сил было вложено.

– А как работал этот механизм?! Это был своего рода социальный договор, где от игроков требовалась лояльность и победы, а государство давало им жить!
– Возможно, изначально идея была такой: мы вас кормим, вы выигрываете. Но… с годами в ней многое изменилось, она стала куда более человечной, что ли.

– Расскажите подробней. Этого по большому счету уже никто не помнит.
– Охотно! Гроссмейстер в СССР котировался на уровне хорошего профессора из столичного университета. Член сборной – еще выше, у всех была стипендия, разные привилегии, кроме того, они, в отличие от большинства, могли ездить за границу, а с середины 1970-х еще и оставлять себе большую часть призов, которые выигрывали в турнирах. У Спасского, Кереса, Карпова и некоторых других были иномарки, этим не могли похвастаться даже ведущие футболисты страны! Неплохо жили и многие другие. Так, мастер спорта имел право получить квартиру в областном центре. Я до сих пор знаю нескольких таких. Понятно, чем ниже был твой ранг, тем меньше тебе доставалось, но тренеры, инструкторы клубов, судьи, тоже жили неплохо.

– «Неплохо» по советским меркам?
– Были, конечно, ограничения, но я не могу сказать, что мы жили неполноценной жизнью. Зато отношение было просто фантастическим! К примеру, идет чемпионат СССР, – и каждый день в программе «Время», которую смотрела вся страна, прямо перед погодой обязательно расскажут: что произошло, кто лидирует, иногда могли даже фрагмент партии показать, несколько слов от чемпиона. Те, кто застали матчи Карпова с Каспаровым, помнят: после каждой партии в той же программе «Время» выходил «Дневник матча», где Алексей Степанович Суэтин показывал и положение на доске, и экспресс-комментарии из пресс-центра. То же было в 1970-м на «Матче века» в Белграде. Я в ту пору был чемпионом Серпухова среди юношей и старостой шахматного кружка нашего Дома пионеров – и всё смотрел не отрываясь: как Таль обыгрывает Найдорфа, как Ботвинник громит Матуловича, как Смыслов приносит сборной решающее очко против Олафссона, и команда СССР побеждает!

– Эти «включения» реально смотрела вся страна?
– Да. И это было весьма занимательно… Например, мой отец, он – не шахматист, смотрел с удовольствием. Сопереживали Петросяну после двух поражений против Фишера. Спасский против Ларсена – 18 ходов черными и мат! Всё это было красиво подано.

Например, Таля можно было слушать без остановки: он говорил хорошо, весело, сыпал вариантами, говорил так, чтобы понимали происходящее все, не только шахматисты. Я в ту пору несколько раз ездил на выступления Михаила Нехемьевича. Помню, он как-то в поселке Протвино (в институте физики высоких энергий) три часа отвечал на вопросы зрителей…

– Понятно, что его там не про варианты спрашивали?
– И про варианты – тоже. Но когда он выступал, люди боялись шелохнуться – так он умел держать аудиторию. Рассказывал про турниры, поездки, про соперников. У него не было запретных тем – шахматистам было позволено чуть больше, чем всем остальным, и этим пользовались. Но… как же он умел все это подать залу!

– Идеология, вся эта ересь насчет того, что советский строй лучше всех, а наши шахматисты, хоккеисты и балерины – впереди планеты всей, не мешали?
– Я не думаю, что об этом кто-то специально задумывался. Принимали, как есть. Тем более, что советская шахматная школа давала полноценные всходы, и из года в год не оставляла сомнений в своем превосходстве… Обычные люди верили, во всяком случае 99% из них, что шахматисты – это самые умные, наделенные особой логикой и исключительной памятью уникумы. Так воспитывали через них. Помню, Ботвинник еще говорил: шахматы ничем не хуже скрипки и театра. Многие видели в них реально работающий социальный лифт. Примерно как сейчас в Индии.

– Шахматы больше подавали как спорт или как культурное явление?
– И как спорт, и как науку, и как искусство – это не просто набор штампов. Люди реально спорили на эту тему, выдвигали концепции, находили свои «за» и «против». Как по мне, по трудности восприятия шахматы – это наука. А с точки зрения очков, голов и секунд – спорт, не случайно я довольно рано заинтересовался судейством. С искусством чуть сложнее, ведь у каждого свое чувство прекрасного, но никакого единого «формата» у красоты нет – кого-то завораживает волшебство комбинации, кто-то получает удовольствие от чисто проведенного ладейного эндшпиля.

– Если бы Ботвинник не завоевал корону в 1948-м, после чего на 25 лет битва за нее стала исключительно внутренним делом, отношение было бы другим?
– Безусловно. Как уже сказал, это была не просто любовь к искусству – система работала как часы. Правительство вкладывало деньги, время, ресурсы и получало результат. Даже хоккеисты не могли похвастать такими бесконечными успехами. Ну а для начальства нет ничего лучшего, чем стабильный и высокий результат.
Административный ресурс холил и лелеял эту систему, закрывал глаза на то, что ему не нравилось, лишь бы это давало результат. Достаточно вспомнить историю с Таймановым 1971 года: официально у него возникли проблемы не из-за того, что он проиграл матч Фишеру 0-6, а из-за того, что он вез с собой книгу Солженицына. Как честно сказал ему офицер охраны на границе, выиграй Марк Евгеньевич матч – тот доставил бы ему домой хоть полное собрание сочинений Солженицына, теперь же он должен был понести наказание. И это ни для кого не было секретом…

– Цинично, но, по крайней мере, честно.
– Совершенно верно. Советским шахматистам грех было жаловаться на жизнь – как по степени общественного признания, так и в материальном плане.

– А такие ситуации, как с бегством Корчного – как к ним относиться?
– Здесь, как говорится, все всё понимали… Понимали, что уехал Виктор Львович не для того, чтобы бороться с советской системой, но потому что хотел сам решать, на что тратить заработанные им деньги. Да, говорят, что он не ладил с начальством, что Петросян его зажимал, но, как мне кажется, главной причиной его побега была экономическая… Он писал о том, что уехал спасать свою карьеру, «чтобы никто не мог указывать ему, что делать». Политики в этом точно не было никакой.

– Можно ли было сравнить по уровню доходов ведущих шахматистов, скажем, с футболистами или хоккеистами, членами сборной СССР?
– Меня могут поднять на смех, но я думаю, что выдающиеся шахматисты – точно все чемпионы мира – жили лучше, чем наши ведущие футболисты. Я был свидетелем, как великий Эдуард Стрельцов, когда ему было за 50, с командой ветеранов ездил по стране, чтобы хоть немного подзаработать. Видел его в Серпухове, на стадионе «Спартак» в 1990-м – они играли со сборной города (а рядом Михаил Цейтлин давал сеанс на 20 досках). Я с трудом могу представить, чтобы в такой ситуации оказался бы Ботвинник или Смыслов. Если они и ехали куда-то, то на все готовое, и платили им за каждый чих! Да что там, в 1930-е годы Ботвинник мог общаться напрямую с Молотовым или, по его словам, прочтя поздравительную телеграмму после победы в Ноттингеме с грузинским акцентом, понял, что ее автором был Сталин.

– Ну, Ботвинник все-таки был на особом положении!
– Я слышал, как вольно жили Таль, Спасский, сколько внимания было Смыслову, его обожало военное начальство – всюду приглашали, что-то дарили, помогали во всем. Были налаженные связи «наверху» у Петросяна, а про Карпова и говорить не стоит. Да тот же Корчной, кстати, был любим начальством в Ленинграде.

– Почему-то вспоминается классическая фраза Бронштейна в ответ на вопрос со стороны начальства, а почему он сделал короткую ничью со Смысловым: «Неужели вы думаете, что я за 2.60 суточных буду атаковать экс-чемпиона мира!»
– Ну, Давид Ионович был довольно специфическим человеком, не от мира сего… В отношении «двух-шестидесяти» он, конечно, прав, но что у шахматистов не было возможности заработать в СССР – это миф. Любой сеанс или лекция особенно для такого, как он, мог принести ему за один вечер рублей 25, а то и все 50, а это были серьезные деньги (рабочий получал 160 в месяц), «поляну» бы накрыли – за такими вещами на местах очень внимательно следили, хвастались друг другу…

– Но ведь призовые и в турнирах в СССР были сравнительно скромными?! Так, в матче на первенство мира у Петросяна со Спасским в 1969 году – $9,000.
– Как уже говорил, помимо денег было много других негласных привилегий. Так что ведущие шахматисты страны жили безбедно… Это сейчас футболист среднего класса зарабатывает на порядок больше, чем приличный гроссмейстер. Причем не только у нас, а во всем мире! Вот какой у Карлсена средний заработок за год? Ну, положим, миллион, пускай два? А у среднего игрока из английской премьер-лиги – 5-7, а лучшие получают миллионов по 20. Разница просто колоссальная.

– Но это объяснимо: футбол смотрят миллионы, а шахматы – нет.
– Так вот в Советском Союзе шахматы смотрели миллионы! Понятно, что нельзя сравнить их популярность с футболом, с хоккеем, но по уровню доходов – вполне. А уж в авторитете или узнаваемости шахматисты им ничуть не уступали.

– Что же «пошло не так»?
– Конкретно для советских шахмат – не стало СССР! Да и жили тогда, по-моему, гораздо скромнее, никто не кичился своими заработками, достатком. Кстати, как у нас, так и на Западе. Я не припомню каких-то действительно богатых шахматистов. Разве что Найдорф, который был крупным адвокатом и жил по-настоящему богато; он, кстати, очень дружил с нашими шахматистами, часто бывал в Союзе.

– Первый по-настоящему богатый шахматист СССР – Спасский?
– Нет, наверное, все-таки – Карпов. Борису Васильевичу, помню, пеняли, что он, де, не уехал из Рейкьявика, когда Фишер начал «чудить», из-за того, что он боялся остаться без призовых, самых больших в ту пору. Мне сложно об этом говорить, но если Спасский играл в 1972 году с Фишером за 250 тысяч долларов, то уже за матч Фишера с Карповым в 1975-м филиппинцы предлагали уже 5 миллионов! Это даже сложно представить, сколько было бы по сегодняшним ценам.

– Чуть больше тридцати миллионов долларов…
– Обалдеть! Каспаров с Карповым в 1990 играли за три миллиона, это сейчас не меньше шести. У Карлсена, кажется, ни в одном матче не было больше 2,5.

– А с Каруаной в 2018-м ФИДЕ едва наскребла миллион…
– Фишер, конечно, много сделал для шахмат, в первую очередь он заставил всех уважать труд шахматиста, платить за него достойные деньги. Как уже говорил, для советских шахматистов это было не так существенно – они могли зарабатывать не только непосредственно игрой, и в Спорткомитете были на особом счету.

– Когда лично вы впервые это на себе почувствовали?
– Да с самого начала, со своего первого турнира. Я из Серпухова, и уже в 13 лет оказался на своем первом выезде в Подольске. Да я всё помню, хоть прошло уже больше 50 лет. Как руководитель нашей секции Анатолий Алексеевич Веселов оформлял мою командировку, как получал талоны на питание, ордер на место в общежитии, там в одной комнате собралось человек 30!
Чуть позже стал уже не только играть, но и помогать в проведении турниров, как меня в 8 классе сделали старостой группы, а в 9 классе был уже одним из судей на полуфинале первенства Серпухова. В это трудно сейчас поверить, но… на 150-160 тысяч жителей в городе проводили сразу четыре полуфинала, в каждом из которых играло по 18 человек. Все дворцы культуры, дома пионеров были битком!

Глядя на все это, я понимал, что шахматы – это не какая-то случайная блажь, что это серьезное большое дело. Ими хотелось заниматься, не важно в каком качестве – играть, судить, организовывать. Я выбрал для себя эту стезю уже больше 50 лет назад, и ни разу об этом не пожалел… Мне далеко не все нравилось, далеко не все получалось, но у меня не возникало желания сбежать, бросить свой пост.

Продолжение следует…